21февраля. От вчерашних чодба уже ничего не осталось. За ночь ус­пели их убрать. Камни сложены на боковых улицах в кубы. Они затем бу­дут снесены благочестивыми монахами и простолюдинами на реку Уй и прибавлены к плотине, которая таким образом ежегодно надстраивается. Плотина эта или, вернее, обкладка правого берега камнем, как бы набе­режная, сделана там, где течение реки отклоняется к правому берегу. Ни­же этого места набережной нет, небольшой участок ее есть только у Нор-бу-линха.

22февраля. У набожных ламаитов в большом обычае поднесение по­жертвований духовенству лхасского монлама или деньгами, или, так ска­зать, натурой. Последняя состоит из поднесения духовенству похлебки (тугпа) и чая. Самым дешевым, а потому более доступным и обычным, яв­ляется подношение чая (по-тибетски — «ман-чжя», т. е. «чай для множе­ства»), которое обходится приблизительно в 120 санов местных монет (160 рублей на наши деньги). Я со своей стороны, следуя, во-первых, обычаю средне-состоятельных богомольцев, каковым я был известен среди духовен­ства, а, во-вторых, по своему взгляду, почему же не выразить свое сочув­ствие просвещению народа, которое у ламаитов выражается пока лишь од­носторонним изучением богословия и отчасти мистицизма, внес еще осенью 20 санов монет, 2 лошади и лошака в казну лабранского чянцзада, откуда мне выдали квитанцию в приеме стоимости одной ман-чжя большо­го монлама. Лабран-чянцзад называются казначеи или правители имуще­ства дворца далай-ламы при Чжово-хане.

Вчера, через гэргана Брайбунского камцана Самло, объявили мне, что чай моего имени будет подноситься сегодня утром, и чтобы я к тому вре­мени был совершенно готов и приготовил бы три пачки курительных све­чей, а также представил бы свой доклад, т. е. текст тех пожеланий, к ис­полнению коих я стремлюсь подношением ман-чжя духовенству. Текст этот я заготовил при помощи ламы-тибетца, который составил его по шаб­лону подобных речей.

Придя ранним утром с тремя пачками курительных свечей, опоясан­ных красной бумажной лентой, так как чай подносился за здравствующих (за умерших — белые ленточки), я встретил здесь гэргана Самлоскогс камцана, который был одет в свое лучшее платье. Когда младший шамо, заведующий специально разливанием чая, привел вереницы разливальщи­ков и поднятием своего жезла на плечо (вроде военного «ружья вольно!») дал знак начать разливание, разливальщики поспешно стали наливать чай в подставляемые монахами деревянные чашки. Когда они кончили разли­вание в средних рядах, старший шамо, став в нижнем конце главного про­хода, снял свою шапку и мантию и сложил на «сэнь» — по-тибетски — («орхимчжи» — по-монгольски), услужливо растянутый двумя монахами, сидевшими друг против друга по обеим сторонам прохода, сделал три мо­литвенных поклона, приставляя лоб к своей поднятой шапке, так как де­лать поклоны ниже не позволяют, во-первых, его ужасно тяжелый костюм, а во-вторых, и грязь пола, облитого чаем с маслом, к которому неудобно прикасаться не только нарядным костюмом, но даже самой оборванной юб­кой монаха-пролетария. После этого он снова надел свою мантию и, держа шапку в руке, начал читать тексты докладов тех лиц, которые в данный период подносят чай. В это время меня с камцанским гэрганом вел на ко­нец главного прохода лама — депутат от лабранских чянцзадов. Он взял в руку одну пачку курительных свечей, вторую дал камцанскому гэргану, а третью — мне, и всем нам трем зажгли их. Лишь только кончилось чтение старшего шамо, мы один за другим в вышеназванном порядке стали прохо­дить между рядами духовных. Когда дошли до дверей Чжу, то вошли в храм и поклонились статуе Чжу-ринбочэ. При самом входе в комнату Чжово свечи отбираются и выдаются при выходе. Затем мы обошли один раз внутренний храм по-солонь; этим завершилась церемония, и у нас ото-брали остатки пачек свечей. Остатки этих свечей продаются по две монеты (новая целая пачка стоит 1 монету) желающим благочестивым людям. Они покупаются с верой в особенную их целительную силу, как служивших та­кому множеству духовенства, С той же верой в благотворную силу покупа­ются и палки гэиков по 20 коп.