4 февраля 1901 г, я был на поклонении у далай-ламы как обыкновен­ный богомолец. За три дня до этого я внес через монгольского переводчи­ка, состоящего в штате далай-ламы в звании цзэдун, восемь ланов местных монет, т. е. 10 р. 66 коп. на наши деньги. Из этой суммы 5 ланов идут в казну далай-ламы за прокат упомянутых ниже предметов, а 3 лана — на угощение. Переводчик, обязанный руководить всеми поклоняющимися монголами, из предосторожности велел нам прийти во дворец немного по­зже полудня. 3 точности исполняя его слова, я в сопровождении трех мон­гольских лам, пожелавших поклониться со мною, пошел в Поталу и под­нялся по многочисленным лестницам в зал на лицевой стороне. В этой приемной не было никакой мебели. Только стены и частые колонны могли немного облегчить ногам неудобное времяпрепровождение. Здесь собрались и другие поклонники из верхних или цайдамских монголов, во главе кото­рых был один дряхлый старик, принявший под старость обеты гэлона и приехавший со своим сыном, вероятно, на последнее в этой своей жизни поклонение далай-ламе. Он также внес, как оказалось, восемь ланов сереб­ра,— так что и он и я оказались с одинаковыми правами на поклонение.

В числе людей, желавших воспользоваться случаем поклониться в ка­честве товарищей старика, оказался один цайдамский монгол вместе с же­ной. Эта супружеская чета, осмелившаяся или, вернее, вынужденная ехать из Цайдама в Лхасу только вдвоем, подверглась подле перевала Дан-ла на­падению разбойников, еграев, которые отобрали у них лошадей и всю - кладь, а самих, израненных, бросили на произвол судьбы. Счастье покро­вительствовало им — на них наехал караван камских торговцев, которые дали им подводы и довезли до жителей Накчу. Там они оправились от из­нурения и пешими пришли в Лхасу, где в них приняли участие сородичи. Впоследствии мне случайно пришлось узнать, что такая смелая поездка имела под собою романтическую подкладку. Именно, этот несчастный суп­руг соблазнил жену своего соседа и, чтобы укрыться от преследования за­кона, предпринял данную поездку, кончившуюся так печально.

Во время долгого и скучного ожидания к нам изредка заходил перевод­чик и отбирал хадаки для той или иной надобности при церемонии покло­нения. Немного раньше заката солнца, после того как мимо нас прошел первый советник далай-ламы «чжишаб-хамбо» в желтой длинной курт­ке,— нас пригласили подняться еще на один этаж, и мы очутились под на­весом второго сверху этажа Красного дворца, середина которого — обыч­ный колодезь тибетских построек— была окружена решетчатой стеной. Противоположные решетки стены имели множество дверей, очень массив­ных и украшенных резьбою по косякам. Двери на южную сторону вели в квартиры четырех «придворных писцов» (дун-йигши). На западной стене были решетчатые окна, из-за которых была видна верхушка золотой ступы с прахом пятого, «Великого», далай-ламы, а внизу были видны и ступы других далай-лам, бывших после него. На северной и восточной стороне было несколько дверей, ведших неизвестно куда. С закатом солнца нас повели еще на один этаж выше, по деревянной, очень крутой лестнице, и мы очутились под открытым небом, имея перед собою широкую площадку пе­ред дверью приемного зала далай-ламы. Здесь у стен, по сторонам от две­ри, на более высоких скамейках сидели знатные ламы, а под прямым уг­лом к ним, на длинных коврах, сидели простые ламы из придворного шта­та. Поставили нас гуськом; впереди всех стал я, за мною следовали мои то­варищи, за ними стал упомянутый старик монгол, имея с собою своих то­варищей, Таких товарищей можно иметь сколько угодно. Здесь пришлось ждать недолго, минут через десять, в течение которых переводчик снова повторил правила предстоящей церемонии, нас ввели в зал, который пред­ставлял довольно большую комнату, страдающую, как всякая тибетская комната, малым количеством света, к чему в данную минуту присоедини­лось и позднее время. Прямо против двери был поставлен высокий трон, обращенный к двери, на котором по-восточному восседал далай-лама, за­вернувшись желтой мантией, называемой чжянши, что буквально значит китайская шелковая материя с разноцветным шитьем (рисунками), с бога­то отделанным воротом. Голова его была покрыта желтой остроконечной шапкой цзонхавинского образца. Его престол представлял простое возвы­шение из дерева около 1,5 аршина над полом вроде кубического сундука, но отделанного резьбой. Подробно рассмотреть резьбу не было возможно­сти, но обыкновенно такие престолы бывают с изображениями двух львов в положении как бы поддерживающих престол (верхнюю доску). Остальное пространство наполняется различными рисунками, как то: цветов, листьев, просто узоров и т. д. Сверху дерева было наложено несколько толстых квадратных тюфячков, обшитых материей местного и китайского производ­ства. Лицевая сторона престола была закрыта отдельным шелковым плат­ком, на котором были изображены два вачира (по-тибетски — «дорчжэ»), сложенных крест-накрест; а за спиной была стенка, обшитая желтым ки­тайским атласом. По обе стороны этого престола, над которым изображен сидящим ныне живущий восьмой перерожденец Чжэ-бцзун-дамба, стояла свита, состоявшая из 4—5 человек, среди коих на первом плане стояли два телохранителя, выбираемые из самых высоких и представительных по на­ружности лам. Большая половина зала оставалась на левую руку от далай-ламы. Здесь, на низких скамейках, сидели знатные ламы и высшие санов­ники. Лишь только мы вошли в дверь, началась какая-то спешная погоня нас, стоявшие здесь ламы заставляли как можно скорее двигаться вперед, а если кто обращал взоры в сторону или иным образом мешкал, того неми­лосердно толкали вперед. Мы, приблизившись к далай-ламе, сделали по­спешно три земных поклона, а затем, держа на вытянутых вперед руках длинные хадаки, приблизились к престолу. Тут сбоку один из свитских прислужников поставил на хадак последовательно четыре вещи: мандал, будду, книгу и субурган. Далай-лама дотрагивался до них, как бы прини­мая поднесение, а стоящий по правую руку свитский лама поспешно уби­рал. После всех подношений, далай-лама принял хадак и благословил меня приложением своей правой руки к моему темени. В это время ему подали шнурок из ленты шелковой материи, он связал узел и, дунув на него, по­ложил на мою шею. Такой шнурок с узлом называется по-монгольски «цзангя» (по-тибетски — «с(р)ун-дуд»), т. е. охранительный узел, освя­щенный дуновением, после прочтения известного заклинания он считается талисманом, предохраняющим от несчастий. Я отошел в сторону; моих то­варищей он только благословил помянутым способом. Когда очередь дошла до старого цайдамца, то он проделал то же, что и я. Затем нас посадили на тоненький коврик, разостланный недалеко от престола, против его лицевой стороны, перпендикулярно к ней, так что мы сидели боком к далай-ламе и спинами обращенными к тем лицам, которые были в аудиенц-зале* Перед нами в одной сажени была только голая стена; между нею и нами стоял один лишь, достаточно надоевший нам, переводчик. Внесли в кувшине чай. Я и старик должны были встать и подойти к престолу и подставить свои чашки. Нам налили по глоточку. Мы выпили и сделали по три земных по­клона. Тогда налили этого чая далай-ламе, который откушал один глоток. Тогда мы сели на прежние места и всем в чашки налили по несколько ка­пель чая. В это время далай-лама громко, обыкновенным голосом, но ско­роговоркой спросил: «Хорошо ли вы совершили путь и благополучны ли все на вашей родине?». Мы по церемониалу не должны были ничего отве­чать, а только немного приподняться с места и сделать поклон в сторону переводчика, который передавал нам эти слова по-монгольски. Переводчик тоже безмолвно сделал поясной поклон далай-ламе. После этого принесли вареного риса, далай-лама также отведал из поданной ему чашки и сполос­нул рот из особого кувшинчика. Нам же понаклали в чашки рису очень щедро и даже через края, но не успели мы и отведать его, как сказали, что