Грозный Гадон, царь премудрости (по тибетски — «Ендань-чжялбо»), стоит перед нами с сильно искаженным лицом, раскрыв рот и высунув язык. Из горла издается какой-то хриплый звук. В это время к нему по очереди начинают подходить поклонники, с обычными хадаками в руках. Хадаки отбирает стоящий рядом прислужник, а поклоняющийся приклады­вается лбом к зеркалу, висящему на груди прорицателя. В это же время желающие из поклонников предлагают те или другие интересующие их вопросы. Прорицатель по выслушании дает тот или другой лаконический ответ, который тут же записывается одним из прислужников на доску, об­сыпанную золой. Всем поклонникам, знатным лицам — сам, а второсте­пенным — прислужник, раздает благословенные шнурки, носимые на шее. Если же кто предлагает вопросы письменно, то текст читается теперь же, и краткий ответ записывается также на доске, откуда уже после переписыва­ется в обработанном виде на лист самого перечня вопросов и возвращается вопрошателю с приложением печати чойчжона.

После того, как не останется уже ни одного вопрошающего, прорица­телю подают в чашке, сделанной из человеческого черепа, зерна ячменя, которые он благословляет легким плевком и бросает в толпу. Последняя жадно ловит их, подставляя подол платья или концы своих покрывал, если лицо духовное. По числу попавших зерен также определяют хорошие и дурные предзнаменования. Наконец, прорицатель тяжело падает в кресло, и в этот момент вселившийся дух как бы покидает прорицателя, с которого тотчас снимают облачение. Он обратился в простого человека и, сильно усталый, уводится своими приближенными в жилые комнаты. Мы же отпра­вились на нашу временную квартиру.

Я поинтересовался узнать, сколько заплатили наши буряты за эту це­ремонию или, если хотите, за этот молебен. Оказалось, что уплатили 20 монет, т. е. около 4 рублей на наши деньги, но надо принять в расчет то обстоятельство, что мы пользовались квартирой, кухонной посудой и ме­белью прорицателя в течение трех суток.

8 июня происходило спускание того же чойчжона для всего духовенст­ва дацана Гоман монастыря Брайбуна. Для поклонения собрались почти все члены этой духовной общины: тут была вся администрация дацана со своим хамбо во главе, все знатные перерожденцы, старшим из коих явля­ется дацагский хутухта, имеющий право занимать «ханский престол» Цен­трального Тибета, и многочисленное простое духовенство, в числе которого были и наши бурятские ламы, проживавшие здесь уже третий день.

Спускание чойчжона происходило описанным вчера порядком, но к поклонению внутри дугана допускались лишь лица административные и высшие перерожденцы. К лицам поважнее прорицатель проявляет особую вежливость, доходящую даже до заискивания перед ними. Так, перед хам­бо он делал значительный поклон вперед, а дацагского хутухту он нежно охватил за шею и что-то шептал ему на ухо. Такое обстоятельство ни­сколько не поражает ламаита, так как он знает, что чойчжон — хранитель учения — должен относиться с почтением к его «держателям» или, иначе, к тем, кто олицетворяет это учение. После окончания поклонения важных лиц прорицатель выходит на террасу перед дуганом, куда допускаются ла­мы и администраторы более низких степеней. Простое духовенство расса­живается во дворе. Прорицатель в предшествии трех-четырех музыкантов, поддерживаемый служителями, почти бегом обходит вокруг всего этого ду­ховенства и, снова поднявшись на террасу, допускает уже единичных про­стых монахов, которые после поклонения снова занимают свои прежние места. После окончания подхождения всех поклонников прорицатель вме­сте с духовными издает один протяжный резкий крик или вернее визг, по­хожий на звук «гис», ударяя при этом в ладони. С этим криком как бы вы­летает дух-хранитель, и прорицатель, уже совершенно изнуренный, тяже­ло падает на кресло, и его почти на руках уносят в дуган. Как и не уто­миться! Почти 2,5-часовое страшно напряженное состояние с утомительной мимикой и в значительно тяжелых доспехах!