6 апреля — конец монлама. Духовенство и его администрация выеха­ли из Лхасы. Только галданские монахи остаются в городе, так как во гла­ве со своим цзонхавинским наместником поклоняются далай-ламе в его летнем дворце Норбу-линха.

10 апреля. В последние дни на базарных площадях и на боковых ули­цах появилось около десятка мужчин и женщин, по-видимому, низших степеней монашества, рассказывающих религиозные поэмы. Они натягива­ют на стене дома или забора рисованные изображения святых или будд. Между ними чаще всего встречаются изображения Падма-Самбавы, изве­стного проповедника буддизма IX в., и знаменитого Миларайбы, поэта и подвижника XI в. Они помещаются посредине полотна в сравнительно больших размерах, а вокруг них изображаются разные сцены из их биогра­фий. Перед этими картинами ставят жертвенные чашки с ячменем или ри­сом, а иногда и совершенно пустые. Рассказчик становится подле изобра­жения с железной указкой и нараспев рассказывает подвиги святости или вообще биографические данные. Тибетцы, как не раз я упоминал раньше, остаются верными своему любопытству, но в данном случае к нему присое­диняется еще религиозное благоговение перед святыми, которых восхваля­ют рассказчики, и потому любят их послушать, причем многие приносят муку цзамба, ячмень (поджаренный), а более зажиточные — местные мо­неты. Все это кладется в жертвенные чашки перед изображениями и, по­нятно, поступает затем в пользу рассказчиков. Слушатели обыкновенно стоят, но более усердные просиживают перед рассказчиками целые часы, перебирая четки и вертя ручные молитвенные цилиндры.

С наступлением ночи или ненастной погоды рассказчики убирают эти изображения, складывают все в длинный, небольшой сундук и, положив его на спину, удаляются на квартиру.

Они бывают обыкновенно плохо одеты и суть, по-видимому, странст­вующие рассказчики, питающиеся доброхотными подаяниями. Мне говори­ли, что они периодически посещают различные города и местечки Цент­рального Тибета.

15 апреля. Сегодня я, проходя по городу, заметил у южных ворот вто­рого двора Чжу очень представительного, порядочно одетого пожилого мужчину, сидевшего с большой колодой на шее. Колода эта представляла квадратную (5x5 четвертей) доску толщиною около 1,5 вершка, в средине которой сделана круглая дыра, через которую проходила шея преступника. Подле него сидела какая-то женщина, по-видимому, служанка, принесшая ему местное вино. Он держал в руке четки и читал «мани». Лицо его име­ло довольно грустное выражение, и он поминутно выпивал подаваемое ему вино. Необыкновенный вид преступника и необычность места его нахожде­ния заинтересовали меня, и я, подойдя к нему, прочел обычную надпись, приклеиваемую на верхней стороне колоды. В этой надписи было сказано, что он за своевольные проступки по приговору четырех талонов должен пробыть в этой колоде 20 дней, затем должен быть наказан 200 плетями и, наконец, надеть вечную колоду. Из собранных мною дальнейших сведений выяснились следующие подробности. Он — из местности Пан-юл (Пэнбо), в молодости был беден и находился в услужении в одной богатой семье. Со временем он приобрел такую власть в доме, что сделался полным распоря­дителем имущества хозяев, из коих мужа уже не было в живых. Старший сын их, недовольный его своеволием, искал случая избавиться от него. По­водом к этому послужило, как говорят, то, что он после конфискации иму­щества и удушения дэмо-хутухты якобы высказал мнение, что далай-лама и талоны желали только воспользоваться большим богатством хутухты. Упомянутый сын донес об этом талонам, пошло расследование, следствием чего и явился настоящий приговор.