Новые шамо остаются на поляне до уборки растянутой иконы, которая свертывается в трубку от нижнего края к верхнему многочисленными мо­нахами и ими же на плечах относится в главный собор для хранения до будущего года. Впереди этого длинного свертка идет старший шамо, а сза­ди младший, распоряжаясь осторожным доставлением иконы на место.

После прихода в цокчэнский храм начинаются приготовления к так называемому «цокдам» (речь собранию), т. е. публичным речам новых ша­мо. Народ собирается густой толпой на площадке перед соборным храмом и сдерживается на почтительном расстоянии от террасы храма только при помощи кнутов и палок прислужников. Перед дверью храма у подножья террасы становится многочисленная прислуга кухни и собора. Они собира­ются беспорядочной толпой, согнувшись в пояс. Тогда появляется первым старший шамо, и, расхаживая по террасе, излагает свои полномочия и пра­вила монастырской жизни; на эту же тему говорит за ним и младший. Ре­чи   эти   длятся   минут   40,   и   по   окончании   их   народ   расходится, а уставшая стоять в согнутом положении раболепная прислуга облегченно выпрямляет спину.

Остальная часть дня проходит в увеселениях, которые в пределах мо­настыря ограничиваются посещением представлений многочисленных пар­тий актеров. Их приглашают разные общины во дворы своих домов, за что им дают известную, по-видимому, небольшую плату. Народ смотрит бес­платно. Только две общины — Даон в Гомане и Гугэ в Лосаллине, имею­щие хорошо приспособленные дворы, приглашают наилучшие труппы та­ких актеров и впускают туда зрителей за известную плату, а именно по 4 местных монеты за отделение (род наших театральных лож), где могут по­мещаться от 6 до 10 человек.

Во время этих представлений два новых цокчэнских шамо делают ви­зиты большим камцанам, где старшины их угощают и, делая подарки, из­лагают свои нужды и привилегии, коими пользовались до сих пор. Этим, так сказать, возобновляются договоры взаимного отношения этих общин к главным правителям монастыря.

Я лично довольствовался зрелищем, происходившим во дворе моей квартиры. Между разными сюжетами, представленными актерами, мне по­казалось правдивой и жизненной сцена приглашения к больному (невиди­мому) одного красношапочного ламы, который во время исполнения духов­ного обряда обнаруживает неискренность веры и неточность обрядов. Лишь только хозяева удаляются, он перебрасывает непрочитанные листы книж­ки, будто бы уже прочитав их, а сам принимается за еду. Услышав шум приближения кого-нибудь из домашних, снова принимает набожно-важный вид, начинает громко читать молитвы и т. п. В конце концов, когда его угощают бараниной, он, наевшись, не довольствуется этим и в отсутствии хозяина берет остатки блюда и кладет себе в высокую шапку, которую надевает на голову. Хозяин узнает о краже и как бы нечаянным прикосно­вением к шапке сшибает ее. Куски баранины падают на землю. Сконфу­женный лама убегает. Представление, правда, циничное, и актеры к тому же не стесняются шаржем.